Электронная библиотека

в том и заключались, что, постаревший, больной, порою излишне разговорчивый, бездейственный, он сохранял высокий духовный настрой, верность революционным идеалам молодости. Этой своей духовностью он и привлекал к себе современников. Он оставался блестящим собеседником и превосходным рассказчиком, но за его рассказами всегда был ощутим "несокрушимый человек долга и идеала" -- "могучий кряжистый дуб"116, как назовет он своего друга Лаврова.

Принадлежавший к блестящей плеяде русских революционеров 70--80-х годов, ученик Чернышевского, Лопатин сохранил верность революционным идеалам на протяжении всей жизни.

В 1917 г. была опубликована его заметка из дневника "Первые дни революции", живо передающая душевное состояние Лопатина в дни Февральской революции: "Чтобы описать все виденное, пережитое и перечувствованное мною в этот навеки незабвенный для меня день, самый счастливейший день моей жизни,-- понадобились бы целые томы. Конечно, я весь день и вечер провел в толпе восставших рабочих и передавшихся на их сторону солдат, присутствуя при их подвигах и поражениях. Ах, что бы я дал вчера, чтобы бродить под руку с какой-нибудь зрячей спутницей! Мои глаза ведь теперь очень плохи. Попадал, конечно, не раз под обстрел из винтовок и пулеметов, оставался стоять даже тогда, когда мои случайные товарищи временно разбегались, ибо быть сраженным пулею в такой торжественный день, на склоне жизни, я счел бы за счастье" 117.

Лучшие страницы о "первой жизни" Лопатина, "задавшие тон" всей последующей литературе о нем, принадлежали его другу Лаврову. Суть "второй жизни" Лопатина, на наш взгляд, впервые очень точно и глубоко определена Горьким. Он не был другом Лопатина, как это показывают документы, и даже расходился с ним во многом. Но, будучи причастен, хотя и издали, ко "второй жизни" этого замечательного человека, разгадал и понял ее.

Горький написал о Лопатине почти десять лет спустя после его смерти, написал очень коротко, заключив в одной фразе глубочайший смысл: "Хоронили Германа Лопатина, одного из талантливейших русских людей. В стране культурно дисциплинированной такой даровитый человек сделал бы карьеру ученого, художника, путешественника, у нас он двадцать лет, лучшие годы жизни, просидел в шлиссельбургской тюрьме" (XXIV, 275). Эти жесткие, даже жестокие слова противоречили, казалось бы, прежней горьковской оценке Лопатина -- "сказочного человека". Но здесь нет противоречия. Для Горького Лопатин всегда оставался "одним из талантливейших русских людей", он помнил о своей первой встрече с Лопатиным, о котором тогда же с восторгом писал Амфитеатрову: "Только один Л. Толстой действовал на мое чувствилище столь грандиозно, только с ним беседуя -- чувствовал я такую радость и гордость за человека, за нашу родину" (Г--А, п. от декабря, не ранее 9, 1909 г.). И закономерно, что Горький вспомнил и написал о Лопатине в статье "Заметки читателя", призывавшей человека научиться "изумляться себе самому". Лопатин, безусловно, принадлежал к числу тех людей, которые "действительно достойны изумления" (XXIV, 270).

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки